В их лицах запечатлены бессилие и тревога… Кадр из серии Рулы Халавани «Невеста красива, но она замужем за другим мужчиной», 2017 год. Фотография: Рула Халавани Рецензия IMMA, Дублин От названий мест массовых убийств, нанесённых на базальтовые плиты, до фотоколлажей с бульдозерами, сносящими аэропорты, — художники со всего Леванта обращаются к своей травматической истории В 2006 году Симона Фаттал написала на базальтовых плитах названия мест, навсегда связанных с массовыми убийствами в Леванте начиная с 1948 года: Дейр-Ясин; Дженин; Кана; Сабра. Сквозь эти названия, выполненные тем же арабским письмом, проходит строка из стихотворения Этель Аднан: «В наших засушливых краях дождь всегда состоит из пуль». Работа Фаттал, запечатлевающая зверства на материале, который извергся из земных недр в виде лавы, а затем застыл в камень, предваряет выставку, которая так же соединяет документирование истории с гневом — и горячим, и холодным. Последнее из названных массовых убийств, совершённое ливанской христианской фалангистской милицией во время оккупации Бейрута израильскими войсками в 1982 году, также вдохновило Махмуда Дарвиша на поэму «Хвала высокой тени»; одна из её строк дала выставке название. Писавший в изгнании в Бейруте Дарвиш обыгрывал образ моря как символ палестинского изгнания и памяти, связывая друг с другом людей, рассеянных по восточному Средиземноморью, и с их родиной. Гневные, меланхоличные и вызывающие работы этих (преимущественно палестинских) художников также вплетают травматическую национальную историю в космополитическую культуру Леванта и взаимосвязанный мир, в котором мы живём сегодня. Один из уроков их работ состоит в том, что жизнь в изгнании — это ожидание. На полу рядом с памятником Фаттал стоит чемодан, который Хазем Харб вывез из Газы в 2006 году; над ним — два фотоколлажа в рамах, отсылающие к международному аэропорту, снесённому бульдозерами ЦАХАЛа четырьмя годами ранее. Эти артефакты заставляют спросить, когда — и сможет ли вообще — художник вернуться домой и кто примет это решение. Бессилие и тревога запечатлены на лицах людей, которых Рула Халавани сфотографировала на палестинских контрольно-пропускных пунктах. Тарек Аль-Гуссейн никогда не ступал на землю собственной страны. Родившись в Кувейте в семье палестинцев, он исследовал свою раздробленную идентичность в тревожащей серии фотографий, представленных здесь на светящихся лайтбоксах. «Я» в этих автопортретах возникает из беспокойного сочетания символов (в частности, чёрно-белой куфии, закрывающей лицо) и мест действия (взлётно-посадочная полоса аэропорта, стрельбище, скотобойня). Фотография художника, умершего в 2022 году, который смотрит в море, словно странник Каспара Давида Фридриха, вызывает не столько благоговение перед величием родного пейзажа, сколько возмущение тем, что герой от него отделён. Те, кто не может увидеть свою родину, вынуждены её выдумывать; возможно, поэтому так много рассказчиков живут в изгнании. Басма Аль-Шариф, также родившаяся в странах Персидского залива в семье палестинских эмигрантов, задумала рассказать традиционную «историю любви», действие которой происходит в Леванте. Но она увязла в сетях национализма и идентичности, определяющих жизнь её персонажей, и её сложное художественное произведение вместо этого свидетельствует — с помощью видео, фотографий и ботанических рисунков «местных» и «инвазивных» видов — о невозможности отделить историю отдельного человека от общественных и политических условий, которые её формируют. В этом насыщенном историческими смыслами контексте это особенно очевидно. Это напоминает нам, что создавать искусство ради самого искусства — привилегия немногих, возможная благодаря несправедливости, которая не становится менее реальной оттого, что остаётся невидимой. Утверждение, будто Палестина — это «земля молока и мёда», не только стало клише, о чём говорит ироничное название инсталляции с искусственной травой и растениями в горшках, но и перестало быть правдой. По крайней мере, такова версия Халиля Рабаха: его саркастические картины дорожных знаков, указывающих на водоёмы в засушливых пейзажах, напоминают, что уничтожение природной среды — стратегия оккупации, известная по меньшей мере со времён римлян (изначально именно Тациту принадлежала фраза: «Они превращают это в пустыню и называют миром»). Образы дождя, засухи, воды и моря, повторяющиеся на выставке — а также на соседней выставке картин газского художественного коллектива Eltiqa, — не просто поэтические метафоры. Хотя эта выставка представляет историю палестинцев с палестинской точки зрения и показывает произведения из собрания фонда, базирующегося в ОАЭ и давно поддерживающего это дело, в агитпроп она скатывается лишь тогда, когда трём залам отводится творчество Абдул-Хая Мосаллама Зарары. То, что эти расписные рельефы с палестинскими героями, сражающимися с империалистическими псами, являются пропагандой, не означает автоматически, что это не искусство: достаточно вспомнить антинацистские фотоколлажи Джона Хартфилда, революционные плакаты Эля Лисицкого или подавляющее большинство исторических картин с государственными деятелями и религиозными иконами. Но выставка только выиграла бы от меньшего количества работ, особенно если бы это позволило выделить место для таких художниц, как Эмили Жакир и Мона Хатум: обе представлены в собрании Фонда искусств Шарджи, но, что удивительно, отсутствуют здесь. И всё же работы Абдул-Хая связывают палестинскую историю с антиимпериалистическими борьбой — от Чили времён Пиночета до Южной Африки эпохи апартеида. Особенно примечательна в контексте этой бывшей военной больницы картина в память о голодовщиках, погибших в тюрьме Мейз в 1981 году: она утверждает существующую по сей день связь между ирландским республиканизмом и независимостью Палестины, а также объясняет (и делает возможной) проведение столь прямолинейной выставки в учреждении, финансируемом государством. И вот последнее напоминание: искусство никогда нельзя полностью отделить от систем — политических, экономических, миграционных, — которые формируют общества, в которых мы живём, по крайней мере до тех пор, пока мы не достигнем коллективной утопии. Пока это время не настало, эта своевременная выставка палестинских художников отвечает функции искусства, сформулированной великим критиком Джоном Берджером, которому в этом месяце исполнилось бы 100 лет: показать будущему «то, что пережило прошлое», и тем самым стать «местом встречи невидимого, неустранимого и непреходящего». Читайте также по этим темам Поделиться Повторное использование этого материала