Андрес Трапиельо Часть литературной элиты презирала его. Это презрение было в той или иной степени взаимным. Назовём лишь некоторых видных противников: Бенета с его «англоскучными» и Селу. И всё же существовала нейтральная территория, уважаемая всеми: Мигель Делибес. Делибес стал одним из важнейших покровителей Умбраля, и тот всегда хранил ему верность. Правда, Умбраль умер раньше своего наставника. Селой, другим крупным покровителем, дело обстояло иначе. После его смерти Умбраль нанёс ему сокрушительный удар. Почему? Умбраль был словно ирландский кофе, только не такой непредсказуемый: холодный и горячий, продажный, неподкупный и щедрый, порой ясный, порой не слишком. Первую большую загадку Умбраля насколько смогла хорошо разгадала его биограф Анна Кабалье. Умбраль (в официальных документах Франсиско Перес Мартинес) превратил свою биографию в литературу так же, как Валье — потерю руки: выдавал незамужнюю мать за «тётю» и скрывал имя отца даже от своего сводного брата, поэта Леопольдо де Луиса (в 2015 году это имя обнародовал Мануэль Хабойс; его будут помнить за это так же, как Мануэля Буэно — за знаменитый удар тростью, после которого Валье остался без руки). Эти и многие другие сведения приводятся в увлекательном вступлении к книге «Писать пережитое. Газетные статьи (1955–2007)» (Biblioteca Castro), подготовленном Мигелем Гонсалесом Сомовильей. Её можно было бы назвать и «Его полвека признаётся лишь наполовину» — по аналогии с мемуарами Сесара Гонсалеса Руано, у которого Умбраль учился ремеслу («он раскрыл мне секрет статьи [и дал совет]: „Статья — это кровяная колбаса, которую нужно хорошо перевязать с обоих концов“»). Возможно, чтение «Писать пережитое» подтвердит предубеждения тех, кто ежедневно читал Умбраля в очередной газете (он сотрудничал с целыми 140 разными изданиями), но невозможно, если быть хоть сколько-нибудь искренним, не покориться его писательскому упорству и таланту. Из трёхсот пятидесяти включённых в книгу очерков, интервью и статей более трёхсот прежде не выходили отдельной книгой, но считать её одной из главных его работ следует не только поэтому. Составитель расположил триста пятьдесят текстов, думая о читателе, который никогда его не читал. Рассылка Составитель расположил их так, чтобы познакомить с ними тех, кто никогда его не читал: первые шаги (когда он начинал в газетах Леона и Вальядолида и во множестве изданий Движения — замечательных), завоевание Мадрида (Мадрид эпохи Перехода встретил его с распростёртыми объятиями), литературные портреты, чтение, обнажённое сердце, жирный шрифт, политика, низкие стороны жизни, безвкусица, его нимфы, его классики. Впечатление от чтения довольно близко к тому, кем Умбраль хотел стать, кем был и кем стать не смог. Прежде всего нужно помнить, что Умбраль тяготел к барокко: к традиции, начинающейся с Кеведо и доходящей до Селы через Валье и Рамона (и да, Гальдос, Бароха и Асорин ему не нравились). А как же тогда Ларра? Когда Умбраль посвятил ему свою первую книгу, он уже знал две вещи: душа Ларры — душа нигилиста (в духе Кеведо), а речь — речь романтика (в духе Сервантеса). И Умбраль прикинул: «Я такой же, как Ларра» (а если бы он вовремя поднялся и пустил себе пулю в лоб, то далеко бы продвинулся, в этом нет сомнений: искры ему было не занимать; а рассказ о посещении могилы Ларры, куда он утащил полдюжины друзей, оставим на другой раз: он шёл под руку с тогда уже осенней Чаро Лопес, которая была в трауре, необыкновенно прекрасная, словно вдова всей Испании). И отсюда — его волшебная формула: много эготизма, бесстыдства, лиризма и цинизма в равных долях, мнения обо всём на свете — поспешные, спорные, временные, преувеличения, ослепительные или жестокие прозрения («тогда в больницы входили как в выставочные залы. Готовые удивляться, но не слишком», — написал он в 1967 году, когда пришёл туда навестить Франсиску Санчес, умирающую жену Рубена Дарио), удачные словосочетания («тогда ещё», «правые-правые»), недостойные удары ниже пояса рядом с памятными словесными пассажами (похороны Гомеса де ла Серны), гениальные некрологи (почти все, потому что, когда покойник уже не мог ответить, Умбраль был свободнее: мы с ним задумали для издательства Trieste антологию его портретов, в основном умерших людей, в духе «Испанцы трёх миров» Хуана Рамона Хименеса, которым он так восхищался, хотя все считали того слащавым), и неизменная, да, его огромная воля к стилю (без воли стиля, по правде говоря, не бывает, поэтому всякий стиль по определению барочен). Говоря о Руано, Умбраль сказал, что тот «слепо верил в литературу». Нечто подобное можно было бы сказать и о нём самом. О литературе, которую и сегодня порой читают с пренебрежением, пока она проходит своё чистилище.
Умбраль и его слепая вера
Часть литературной элиты презирала его. Это презрение было в той или иной степени взаимным. Назовём лишь некоторых видных противников: Бенета с его «англоскучными» и Селу. И всё же существовала нейтральная территория, уважаемая всеми: Мигель Делибес. Делибес стал одним из важнейших покровителей Умбраля, и тот всегда хранил ему верность. Правда, Умбраль умер раньше своего наставника. Селой, другим крупным покровителем, дело обстояло иначе. После его смерти Умбраль нанёс ему сокрушительный удар. Почему? Умбраль был словно ирландский кофе, только не такой непредсказуемый: холодный и горячий, продажный, неподкупный и щедрый, порой ясный, порой не слишком. Первую большую загадку Умбраля насколько смогла хорошо разгадала его биограф Анна Кабалье. Умбраль (в официальных документах Франсиско Перес Мартинес) превратил свою биографию в литературу так же, как Валье — потерю руки: выдавал незамужнюю мать за «тётю» и скрывал имя отца даже от своего сводного брата, поэта Леопольдо де Луиса (в 2015 году это имя обнародовал Мануэль Хабойс; его будут помнить за это так же, как Мануэля Буэно — за знаменитый удар тростью, после которого Валье остался без руки). Эти и многие другие сведения приводятся в увлекательном вступлении к книге «Писать пережитое. Газетные статьи (1955–2007)» (Biblioteca Castro), подготовленном Мигелем Гонсалесом Сомовильей. Её можно было бы назвать и «Его полвека признаётся лишь наполовину» — по аналогии с мемуарами Сесара Гонсалеса Руано, у которого Умбраль учился ремеслу («он раскрыл мне секрет статьи [и дал совет]: „Статья — это кровяная колбаса, которую нужно хорошо перевязать с обоих концов“»). Возможно, чтение «Писать пережитое» подтвердит предубеждения тех, кто ежедневно читал Умбраля в очередной газете (он сотрудничал с целыми 140 разными изданиями), но невозможно, если быть хоть сколько-нибудь искренним, не покориться его писательскому упорству и таланту. Из трёхсот пятидесяти включённых в книгу очерков, интервью и статей более трёхсот прежде не выходили отдельной книгой, но считать её одной из главных его работ следует не только поэтому. Составитель расположил триста пятьдесят текстов, думая о читателе, который никогда его не читал. Составитель расположил их так, чтобы познакомить с ними тех, кто никогда его не читал: первые шаги (когда он начинал в газетах Леона и Вальядолида и во множестве изданий Движения — замечательных), завоевание Мадрида (Мадрид эпохи Перехода встретил его с распростёртыми объятиями), литературные портреты, чтение, обнажённое сердце, жирный шрифт, политика, низкие стороны жизни, безвкусица, его нимфы, его классики. Впечатление от чтения довольно близко к тому, кем Умбраль хотел стать, кем был и кем стать не смог. Прежде всего нужно помнить, что Умбраль тяготел к барокко: к традиции, начинающейся с Кеведо и доходящей до Селы через Валье и Рамона (и да, Гальдос, Бароха и Асорин ему не нравились). А как же тогда Ларра? Когда Умбраль посвятил ему свою первую книгу, он уже знал две вещи: душа Ларры — душа нигилиста (в духе Кеведо), а речь — речь романтика (в духе Сервантеса). И Умбраль прикинул: «Я такой же, как Ларра» (а если бы он вовремя поднялся и пустил себе пулю в лоб, то далеко бы продвинулся, в этом нет сомнений: искры ему было не занимать; а рассказ о посещении могилы Ларры, куда он утащил полдюжины друзей, оставим на другой раз: он шёл под руку с тогда уже осенней Чаро Лопес, которая была в трауре, необыкновенно прекрасная, словно вдова всей Испании). И отсюда — его волшебная формула: много эготизма, бесстыдства, лиризма и цинизма в равных долях, мнения обо всём на свете — поспешные, спорные, временные, преувеличения, ослепительные или жестокие прозрения («тогда в больницы входили как в выставочные залы. Готовые удивляться, но не слишком», — написал он в 1967 году, когда пришёл туда навестить Франсиску Санчес, умирающую жену Рубена Дарио), удачные словосочетания («тогда ещё», «правые-правые»), недостойные удары ниже пояса рядом с памятными словесными пассажами (похороны Гомеса де ла Серны), гениальные некрологи (почти все, потому что, когда покойник уже не мог ответить, Умбраль был свободнее: мы с ним задумали для издательства Trieste антологию его портретов, в основном умерших людей, в духе «Испанцы трёх миров» Хуана Рамона Хименеса, которым он так восхищался, хотя все считали того слащавым), и неизменная, да, его огромная воля к стилю (без воли стиля, по правде говоря, не бывает, поэтому всякий стиль по определению барочен). Говоря о Руано, Умбраль сказал, что тот «слепо верил в литературу». Нечто подобное можно было бы сказать и о нём самом. О литературе, которую и сегодня порой читают с пренебрежением, пока она проходит своё чистилище.
